ФРС не снизит ставку в 2026 году и повысит ее в 2027-м — JPMorgan объяснил почему
Ситуация вокруг Венесуэлы за считанные дни превратилась в главный геополитический сюжет начала 2026 года. Захват президента Николаса Мадуро и его супруги американскими спецподразделениями и последующие заявления Дональда Трампа о фактическом контроле США над страной стали событием, которое еще недавно казалось невозможным даже в самых радикальных сценариях.
Выступая после операции, Трамп почти сразу сместил фокус с политики на экономику. «США намерены привлечь американские компании к инвестициям в нефтяной сектор Венесуэлы на сумму до 100 млрд долларов в течение ближайших десяти лет.» Цель — быстро нарастить добычу и экспорт нефти и, по выражению самого Трампа, «оживить мертвую страну».
Однако за громкими словами о нефти скрывается куда более сложная и многослойная история.
Венесуэла обладает крупнейшими доказанными запасами нефти в мире — около 303 млрд баррелей, что составляет почти пятую часть глобальных резервов. Больше, чем у Саудовской Аравии. Основная часть этих запасов сосредоточена в поясе Ориноко и представлена тяжелой и сверхтяжелой нефтью, требующей сложной переработки, но идеально подходящей для американских НПЗ.
В конце 1990-х и начале 2000-х Венесуэла добывала до 3,5 млн баррелей в сутки и была одним из ключевых игроков мирового рынка. Сегодня же добыча колеблется в районе 0,8–1,1 млн баррелей в день — менее одного процента мировой добычи. Столь резкое падение стало результатом сочетания факторов: национализации отрасли при Уго Чавесе, массового исхода специалистов из государственной нефтяной компании Венесуэлы (PDVSA), хронической коррупции, отсутствия инвестиций, деградации инфраструктуры и санкций США, ограничивших доступ к технологиям и рынкам. Экономический коллапс и гиперинфляция лишь замкнули этот круг, лишив PDVSA возможности поддерживать даже базовые мощности.
На этом фоне заявления Трампа о быстром восстановлении отрасли звучат эффектно, но реальность куда сложнее. Даже при масштабных американских инвестициях возврат добычи к уровням 2–2,5 млн баррелей в сутки потребует не менее 8-10 лет и десятков миллиардов долларов. В лучшем случае в ближайшие пару лет добычу можно увеличить до 1,3–1,4 млн баррелей в день, если политическая ситуация стабилизируется и санкции будут ослаблены. При этом большая часть трубопроводов не обновлялась десятилетиями, а общий объем необходимых вложений в инфраструктуру оценивается минимум в 50–60 млрд долларов.
Именно поэтому рынок нефти остается спокойным. Несмотря на громкие планы США, цены вряд ли опустятся ещё ниже, особенно учитывая решение ОПЕК+ на заседании в начале января о сохранении сокращения добычи в первом квартале 2026 года, компенсируя сезонное снижение спроса и геополитическую неопределенность.
Что же касается главных бенефициаров американского присутствия в Венесуэле. По оценкам Event Risk Watch их несколько.
Palantir Technologies может получить краткосрочный импульс после сообщений об использовании ее технологий в операции по захвату Мадуро, что подчеркивает глубокую интеграцию компании в оборонные и разведывательные структуры США.
ConocoPhillips может рассчитывать на урегулирование более чем 10 млрд долларов арбитражных претензий и восстановление доступа к тяжелым запасам нефти.
Exxon Mobil получает шанс ускорить разрешение давних споров и сохранить опции для будущего участия.
Chevron, оставаясь единственной крупной американской нефтяной компанией, сохранившей присутствие в стране, выглядит главным бенефициаром снятия санкций, роста добычи и возврата миллиардных долгов PDVSA.
Halliburton и Schlumberger неизбежно окажутся в числе ключевых подрядчиков при восстановлении разрушенной инфраструктуры.
А Clorox и Gold Reserve делают ставку на компенсации и политическое урегулирование старых конфликтов.
Тем не менее главный вопрос остается прежним: зачем США венесуэльская нефть, если они сами являются крупнейшим производителем в мире? Ответ кроется не в объемах, а в качестве. Американские НПЗ на побережье Мексиканского залива исторически оптимизированы под тяжелую нефть, именно такую, какую поставляла Венесуэла. В отличие от сверхтяжелой канадской нефти, венесуэльская требует меньшего объема разбавления и идеально подходит для коксующих мощностей. Контроль над этим сырьем позволяет США управлять стоимостью входящих потоков, снижать зависимость от Канады и других поставщиков, стабилизировать внутренние цены на топливо и минимизировать инфляционное давление, сохраняя конкурентное преимущество экономики. Именно поэтому США одновременно остаются крупнейшим продавцом и крупнейшим покупателем нефти в мире.
Однако все чаще звучит мнение, что разговоры о нефти — лишь прикрытие. Настоящий интерес может быть сосредоточен в другом секторе. Венесуэла обладает около 4 млрд тонн железной руды, занимая двенадцатое место в мире по запасам. При текущей цене около 107 долларов за тонну капитализация этих ресурсов превышает 400 млрд долларов. При этом железорудная отрасль отличается высокой операционной маржой, нередко превышающей 40–50%, что означает потенциальную прибыль свыше 200 млрд долларов. Для США это стратегический актив, способный резко снизить издержки реиндустриализации, поддержать сталелитейный сектор и масштабные инфраструктурные проекты.
К этому добавляются и золотые резервы. Венесуэла хранит 161 метрическую тонну золота — около 5,18 млн тройских унций стоимостью порядка 22 млрд долларов, что делает ее крупнейшим держателем золота в Латинской Америке.
В итоге Венесуэла выглядит почти идеальным сырьевым сателлитом для США — географически близким, ресурсно насыщенным и экономически зависимым. Контроль над ней был мечтой многих американских президентов, но именно Трамп, с его жесткими и прямолинейными методами, может оказаться тем, кто приблизился к ее реализации.
Цена этого сценария действительно высока. Фактический захват государства и прямое силовое вмешательство создают опасный прецедент, который многие расценят как в известном меме: «А чё так можно было?!». В мире достаточно конфликтных точек, где подобная логика может быть воспринята как сигнал к действию.
Венесуэла в этом смысле становится не столько исключением, сколько тестом. И от того, как на него отреагирует мир, будет зависеть, останется ли произошедшее единичным эпизодом или станет началом новой, куда более жесткой эпохи в международных отношениях.